На «Рыжий фест» в Челябинск каждый год приезжают все новые и новые авторы. Они презентуют свои новинки, говорят с горожанами о книгах и творчестве, приближают фантастичные миры к реальности. Но есть авторы, чье появление на «Фесте» становится уже традицией. Среди них — Денис Лукьянов, который приезжает к нам уже в четвертый раз. Денис — писатель, продюсер в «Альпина. Проза» и «Альпина нон-фикшн», книжный обозреватель. Его дебютный роман «Век серебра и стали» вышел в 2024 году. В своих книгах он обращается к магическому реализму, фэнтези и историческим событиям, часто вплетая в истории мифы — о Дионисе, Нарциссе, троллях, богах Древнего Египта.
На полях литературного форума мы поговорили с ним о том, почему до российских писателей так поздно дошел тренд на мифологию, какие легенды авторы заездили до дыр и чем литература тридцатилетних отличается от литературы двадцатилетних. И сразу обозначим: речь пойдет о ретеллинге — литературном приеме, в котором автор переосмысливает известный сказочный, мифологический или классический сюжет, создавая на его основе совершенно новую историю.
— Денис, начнем с личного. Вы читали «Перси Джексона»?
— Читал первую часть очень давно, еще когда был подростком. А вообще эти книги как-то прошли мимо меня. Хотя, казалось бы, там о мифологии. Не помню, то ли у меня «не пошло» тогда чтение, то ли я на что-то переключился. В итоге феноменом большим для меня «Перси Джексон» не стал, как «Гарри Поттер». Кстати, «Гарри Поттера» я тоже не читал, мне не стыдно в этом признаваться, но я люблю его пересматривать.
— Просто у меня была эпоха «Перси Джексона», я читала все книги, много читала мифологии в детстве. И для меня немножко удивительно, что до российской литературы так поздно дошел тренд на обращение к мифам Греции, Египта.
— Это, на самом деле, достаточно логично, тут как со всей историей мировой литературы. Что-то идет параллельно, что-то начинается где-то на Западе, и потом мы подхватываем, хотя бывает и наоборот: классический европейский роман, считается, придумал именно Тургенев. Тут же тренд появился в европейских и американских странах, а потом остальные авторы стали его догонять и переосмыслять. Тот же «Перси Джексон» был написан американским автором, потом спустя время книги в переводе дошли до нас. Постепенно стало появляться больше похожих текстов на европейских языках. Тренд развивался, доходил до русского читателя и потом уже переосмыслялся у российского читателя и российского автора.
— При этом в разные годы авторы обращаются к разным мифам и легендам?
— Да, конечно. В десятые-пятнадцатые годы упор был больше на переосмысленную и авторскую мифологию, чем на работу с классическими легендами в рамках каких-то сеттингов — городского фэнтези, эпического фэнтези и всего остального. А вот бум мифологического фэнтези начался ближе к двадцатым годам. Опять же, он стал трендиться сначала на Западе, потом у нас. Причем авторы сначала обратились к мифологии больших цивилизаций: египетской, греческой, античной. А потом началась история с локальной мифологией, мифологией малых народов, региона. Точно так же это работало в глобальном тренде: сначала вернулся интерес к мифологии в целом, а потом появились романы на основе мифологии Океании, мифологии ацтеков, какого-нибудь малого народа, который живет в Южной Америке.
— Почему вообще случился этот бум на мифологию? Что она позволяет сказать писателям?
— Если думать глобально, почему нам снова захотелось вернуться к мифологии, то ответ такой: мифология позволяет переосмыслить очень много базовых вещей, морально-этических и не только. Нам это переосмысление понадобилось, потому что сейчас идет непростое, нестабильное время. Так было, например, в первой половине XX века, когда проза была глубоко мифологизирована. Опять же, до нас долго доходил тренд, потому что у нас было много своего. Хотя вот у нас был «Волкодав» Марии Семеновой, который базировался на нашем этническом. Есть Алексей Пехов, который создавал свою мифологию. Но не знаю, почему у нас не случилось своего «Перси Джексона». Сегодня у нас есть прекрасный «портфель» «Росмэна» с книжками Кати Соболь, Жени Гаглоева. Потрясающие книжки, и я их читал будучи уже взрослым.
— Вы говорили, что мифы — это то, через что мы пытаемся понять и переосмыслить действительность. Какой миф подошел бы к нашей сейчас реальности?
— Хороший вопрос. Мне кажется, очень сложно выбрать что-то конкретное, потому что у нас есть огромный базис мифов. Я бы сказал так: мне кажется, это точно большая часть античных мифов о метаморфозах. Это мифы о Нарциссе, Арахне, Актеоне. Потому что это те мифы, которые в античном понимании касаются всегда вопросов этики, вопросов морали, вопросов допустимого. И как будто бы глобальная проблема современности — что мы пытаемся постоянно переосмыслить свою суть и то, что происходит, но при этом мы перестали понимать, что хорошо, что плохо. Точнее, мы очень много переосмысляем, что хорошо и плохо, отсюда такое безумное количество ретеллингов, ремейков и всего остального. И понятия «новой этики» у нас то в тренде, то не в тренде: сначала шейминг в тренде, потом нет, потом мы говорим, что все должны быть терпимы, потом: «Нет, это так не работает». Вот эти «колебания между» происходят последние несколько десятков лет. И как будто бы все вот эти мифы о метаморфозах — они очень хорошо подходят к нашему времени. В античном понимании метаморфозы, превращения — это всегда что-то плохое. Это всегда наказание за какое-то деяние против установленного порядка, который установлен богами, наказание за какую-то дерзость, наказание за нарушение морально-этических законов.
И второе, я бы сказал, что это набор мифов, который связан с эсхатологическими мифами, мифами о сотворении мира. Его не так часто используют, но мне кажется, что он хорошо подошел бы к современности, потому что это попытка понять и осмыслить, что мы такое, куда мы идем, откуда мы взялись и кто мы по отношению к этому миру. И это то, о чем мы задумываемся сейчас, во времена, когда мы теряем ориентиры, когда все вокруг штормит и мы ловим экзистенциальные кризисы.
— А есть миф, который современные авторы, на ваш взгляд, немножечко испортили или слишком заюзали?
— Аид и Персефона. К нему пристыковывались Орфей и Эвридика, потому что они очень хорошо работают вместе, хорошо склеиваются, и авторы начинали с этим играть. Но Аид и Персефона — его прямо очень много. Проблема в том, что его настолько заюзали, что он стал в половине мест превращаться просто в классическую или неклассическую лав-стори или фанфик в формате «от врагов к возлюбленным». Я как читатель этот троп не очень сильно люблю. Иногда он хорошо работает, но он очень заезженный. И это как будто бы настолько обесценило всю суть переосмысления мифа. Я могу вспомнить очень мало хороших, интересных и глубинных переосмыслений мифа про Аида и Персефону. В основном это уходило либо в лав-стори, либо в попытку переставить акценты: «Знаете, на самом деле Аид не такой плохой и все было не так, как кажется».
Заездили, но не так сильно, все, что связано с Медузой Горгоной, с тремя сестрами Горгонами, особенно за рубежом. Проблема была в том, что почти везде было однобокое, базовое переосмысление, когда мы делаем ретеллинг-перевертыш: персонажа, которого мы привыкли воспринимать как злодея, мы переосмысляем с той стороны, что на самом деле он жертва обстоятельств, жертва богов. Но как будто бы есть намного больше точек обзора, с которых можно на этот миф посмотреть, и их слишком мало используют.
— У меня как раз сейчас в соцсетях очень много клипов про Медузу Горгону. Но про Аида и Персефону я понимаю: несколько лет назад я решила познакомиться с нашими авторами, которые переосмысливают мифы. Я взяла историю как раз про эту пару, прочитала первую часть цикла и не захотела продолжать. Я все поняла про то, как сегодня его преподносят. А какие, на ваш взгляд, есть ретеллинги, с которыми надо познакомиться?
— Наверное, самое первое, что приходит в голову, — это роман Салмана Рушди «Земля под ее ногами». Я безумно люблю Рушди, он мой любимый современный англоязычный автор. «Земля под ее ногами» — это переосмысление мифа об Орфее и Эвридике. Очень интересное, очень сложное и нетривиальное, в духе больших романов XX века. Как сам Рушди говорит, «Земля под ее ногами» — это история о треугольнике «любовь, смерть и музыка». Это, в принципе, то, о чем миф об Орфее и Эвридике, если смотреть глобально: не только про любовь и смерть, но и про силу музыки.
Второй ретеллинг, который я посоветую, — это роман Алены Хоппер «Потерянные дети». Тот случай, когда мы берем в качестве переосмысления не один конкретный миф, а набор мифов, скорее, даже фольклор. С одной стороны, это переосмысление всех страшных сказок о границе жизни и смерти, про Бабу-Ягу как стража миров, истории про лес, про волков. С другой стороны, это переосмысление эпохи девяностых, попытка понять, почему было такое время, почему говорят, что тогда появились потерянные поколения. Что это за потерянные поколения? И может ли быть такое, что это проблема не конкретной эпохи, а каждая эпоха рождает потерянное поколение?
Третья книжка — «Пряжа Пенелопы» Клэр Норт. Вообще, это трилогия, но я читал только первую книгу, это переосмысление «Одиссеи» с точки зрения Пенелопы. Очень интересно сделанная книжка: ты чувствуешь легкую, но очень правильную, ненавязчивую стилизацию под эпоху, некую поэтичность, которая должна быть присуща таким ретеллингам. Это фем-ретеллинг, который сделан очень грамотно, такой античный эпос, поставленный на рельсы современной психологии. Еще один ретеллинг, который обязательно надо брать, если хочется почитать про «Одиссею», — «Мертвые души». И еще нужно читать «Москву — Петушки», это тоже ретеллинг «Одиссеи» на русских рельсах — буквально.
Еще я бы упомянул Алену Селютину, ее работу «И жили они долго и счастливо» о детях Кощеевых. Это попытка переосмыслить конкретно русские народные сказки и знакомых нам героев с точки зрения семейной психологии. Это попытка понять: а что бывает в сказке после «долго и счастливо», бывает ли оно вообще? Это размышление о темах брака, семьи, отношений через призму сказочных персонажей. Нам знакомы эти герои, знакомы их психотипы, и мы привыкли, что они живут в неком сказочном пузыре. А здесь мы их видим намного более живыми, психологичными, человечными, и у нас щелкает: «Блин, так это же получается, они могут быть обычными людьми, и вот так они себя ведут». Это очень хорошо работает на узнавание.
И мне в голову пришел, конечно, «Портрет Дориана Грея», который является ретеллингом мифа о Нарциссе, поставленным на рельсы XX века. Это текст, который я рекомендую не только потому, что горячо люблю Уайльда, но и потому, что это философская притча, которая предчувствует ужасы XX века. Помимо того, что это ретеллинг мифа о Нарциссе, что читается с первых строк, это еще и книжка, которая работает на структуре «Фауста». Там очень много параллелей, Уайльд это все не просто так использует. А с третьей стороны — это переосмысление библейских историй, потому что глобально это история не только о расчеловечивании, это история, как творение убивает творца, как человек в XX веке убивает Бога. Забавно, что практически одновременно писалось «Пиноккио» и «Портрет Дориана Грея». «Пиноккио» — как кукла стала человеком, «Портрет Дориана Грея» — как человек расчеловечился.
— Давайте перейдем к вам как к писателю. Вы и в издательстве работаете, и писатель, и читатель. Как совмещаются все эти роли?
— На самом деле, это не так сложно, как кажется, потому что это все внутри одной индустрии. Сложнее было бы, если бы я работал в издательстве, параллельно был кинокритиком и параллельно писал пьесы для театра, потому что это кардинально разный способ мышления. Между книжным маркетингом, написанием книг и созданием обзоров проще переключаться. И мне это помогает: ты понимаешь, как работают издательства, как издательства работают с продвижением, как работает редакционная политика. Ты понимаешь, почему случаются задержки у корректора и редактора, почему издательство какую-то книгу продвигает больше, какую-то меньше. А еще узнаешь, что бестселлером становится не та книга, которую издатель продвигает, а та книга, которая просто стала бестселлером, потому что сработало сарафанное радио. Как работает сарафанное радио, точнее, как запустить сарафанное радио, не знает наверняка ни один маркетолог ни в одном издательстве, ни один руководитель маркетинга. На все воля случая. То же самое с авторским кино: ты можешь вливать туда кучу денег и оно не получит должного успеха не потому, что оно сложное, а потому, что оно «не в нерв». И ты можешь ничего не вливать, а выстрелит, потому что на это есть запрос аудитории.
— Сложнее ли писать из-за того, что вы знаете всю эту редакционную кухню?
— Как обозреватель и журналист, я хорошо понимаю, что пишут коллеги по цеху, как это работает, почему оно сделано именно так. Ты учишься видеть, как текст сделан технически, тебе важно понять, как он работает. Это помогает, потому что тебе самому потом проще работать, использовать какие-то разные механизмы построения текста. Ты понимаешь, что сейчас издается в большем количестве, что сейчас в тренде. Например, сейчас плюс-минус в тренде готика. Ты начинаешь думать: «А почему готика в тренде?» Не факт, что ты сам побежишь писать готический роман, ты просто лучше понимаешь контекст и лучше начинаешь чувствовать литературу в целом. И это работает на чуйку, насмотренность. Мне кажется, насмотренность никогда не бывает лишней, тем более для писателя.
— Вас относят к категории «молодых авторов». Но есть ли у молодых авторов какая-то общая поколенческая черта? Говорят ли они на одну тему, одно ли у них мироощущение? Или все слишком разные, чтобы так рассуждать?
— Молодые авторы у нас считаются до тридцати пяти, как молодежь. И в литературной среде есть деление на литературу тридцатилетних и двадцатилетних. Забавно и интересно, что разрыв между ними небольшой, но у них совершенно разный набор проблем и узнаваемых черт. У поколения тридцатилетних — это осмысление нулевых и девяностых, попытка понять себя и причины травм и поведения своего поколения. Это литература травмы, когда глобальный мотив в тексте — это размышление о какой-то поколенческой или личной травме. Это литературная психотерапия и так называемая новая искренность, когда мы выносим сор из избы, говорим на те темы, на которые у более старших поколений не было принято говорить: о домашнем насилии, о том, как нам плохо. Правда, сейчас вот эта история с литературной травмой как будто бы уходит на второй план, она уже всем надоела, но это все равно характерная черта. Также поколение тридцатилетних делает сильный упор на индивидуальности, уходит от всех пост-, мета- и так далее модернизмов. Характерная черта литературы тридцатилетних — это предельная, в хорошем смысле, простота текстов, попытка уйти от каких-то сложных языковых экспериментов. И я бы сказал, что тридцатилетние активно используют такой прием, как «моральная серость», когда мы пытаемся показать, что нет чего-то хорошего, нет чего-то плохого. Все мы совершаем разные поступки.
— А у поколения двадцатилетних какие характерные черты?
— Двадцатилетние уходят от тем тридцатилетних. Точно уходит понимание моральной серости, авторы больше пытаются понять, что такое хорошо и плохо, пытаются собрать этику и мораль по-новому. У них персонаж либо положительный, либо отрицательный. Еще идет уход от литературы травмы — совершенно точно. На первом плане все еще остается самоощущение героя, но травма не сидит уже в центре. Я замечаю намного больший упор на сюжетность прозы, идет возвращение к тому, что литература должна быть динамичной, бодрой, кинематографичной. И, кстати, двадцатилетние намного больше используют чистые жанры: детектив, фэнтези, мистика, магический реализм. И скажу про еще одну черту. Мне кажется, что происходит попытка вернуться к каким-то традиционным жанрам, к традиционной манере разговора с читателем и традиционному языку. Наверное, так всегда происходит — приходит следующее поколение и говорит: «Нет, мы будем делать не как вы». И мне кажется, что двадцатилетним менее важно, чтобы читатель ассоциировался с персонажем. В литературе тридцатилетних как будто бы проще подключиться к персонажу.
— Кстати, среди писателей поколения двадцатилетних стало много блогеров, обозревателей, они себя всячески позиционируют, ведут свои каналы. Важно ли сейчас показывать себя как личность?
— Это неизбежно, как минимум потому, что за последние десятилетия очень сильно поменялись отношения между автором и читателем. Раньше писатель был некой недосягаемой высотой, был большой разрыв между читателем и автором. Ты не воспринимал писателя как такого же человека, как ты. Потом у нас появились социальные сети, блоги, авторы стали их вести. И у нас поменялась модель общения читателя с автором. Еще стали появляться фестивали, на которых ты мог встретиться с автором, подписать книжку, задать вопросы. Граница между читателем и писателем стерлась. Ты стал понимать, что писатель — это такой же человек, как ты, и тебе стало интересно не только его творчество, но и жизнь. Нам стало интересно подглядывать в эту замочную скважину.
Современные авторы хотят коммуницировать с аудиторией, потому что им это интересно и они понимают, что их аудитории это интересно. Понятное дело, что тут можно уйти в дебри того, а должен ли автор продвигать себя, обязательно делать по десять тиктоков в день. Тут самый банальный и самый правильный ответ, что каждый выбирает то, как ему комфортно. Если у него есть силы и время делать по 50 роликов — он это делает. Если у него есть время и желание вести личный канал, где он сегодня говорит про новую книгу, завтра постит фотки из отпуска, послезавтра показывает, как с собакой гуляет, — пусть делает. В любом случае какое-то взаимодействие с читателями должно быть. Я не говорю, что без этого продажи будут хуже. Но без этого намного меньше шанс, что у автора появится какое-то комьюнити из читателей. Я бы даже сказал, что большинство авторов современных что-то ведут. Они могут делать пост раз в месяц, но они все равно ведут соцсети, что-то делают. Просто мы живем в таком мире, когда у нас поменялось взаимодействие автора и читателя.
